Помним

  • 8 мая 2016 |
    0 |
    22 172

Наши партнеры Beeline Кыргызстан ежегодно проводят акцию «Помним» для сбора средств в поддержку ветеранам. В рамках этой акции каждый может сказать свое «помним» ветеранам Великой Отечественной Войны. Но что значит «помним» со стороны самих ветеранов, прошедших через все ужасы и тяготы войны и послевоенного времени? При поддержке мобильного оператора Beeline, Stylish.kg  побеседовал с тремя ветеранами, которые рассказали о том, что они никогда не забудут о войне и о жизни после.

Текст: Айдай Иргебаева

Фото: Камилла Орозалиева

Назаркул Абдылдаев, 97 лет

Мои родители рано умерли, и в 19 лет я остался сиротой с семилетним братом и четырехлетней сестрой на руках. Тогда я женился, чтобы мы вдвоем могли воспитать их. Моей жене было 16. Мои внуки часто задавали мне вопросы, как я мог так рано жениться. Они живут в новом мире и не знают, что тогда не было другого выхода.

Я женился. А потом ушел на войну. И она ждала меня семь лет.

Не думаю, что сделал что-то героическое. Тогда время было такое, каждый должен был защитить свою родину. Не считаю свою службу подвигом. Я просто выполнял свой долг.

 Я был коммунистом, патриотом, у меня и в мыслях не было уклоняться от армии. Воевать было что-то само собой разумеющееся. Обязательно служить, защитить родную страну и народ от врага.

Меня призвали в 1939 году, и воевал я по 1945 год. Мы шли к победе. О другом и не думали. На фронте было трудно и в тылу не меньше. Все для фронта, все для победы! Люди лишали себя всего, чтобы отправить нужное на фронт.

Я прошел весь фронт, побывал в Берлине и Японии. В Японии был мой самый запоминающийся бой. На реке Амур. Мы поймали девушек-солдаток. Они были очень гордыми и красивыми, настоящие женщины-самураи. Мы спросили их, почему они участвовали в войне. Они ответили, что обязаны защищать интересы Японии, ведь они японки. Меня восхитила их дисциплина и сила духа. Очень развитая нация.

С однополчанами я не общаюсь. Просто мне 97 и память все-таки уже подводит. Не всех узнаю, если увижу. Да и большинства уже нет в живых.

На фронт мы ушли втроем – три брата. Один погиб под Сталинградом, и никто не знает, где именно. Второй вернулся. Он умер, когда ему исполнилось 100 лет. А я самый младший.

В прошлом году приглашали в Москву. В этом не звали. На Поклонной горе я был три раза.

 Моя супруга рано пережила два инсульта, ходила с трудом. Еще при советском союзе нам выделили хорошую квартиру на первом этаже, чтоб ей было легче подниматься.

Старушка моя хоть и была младше, но умерла восемь лет назад. Восемь лет я без нее. Я сам себе готовлю, стираю, я самостоятельный. Живем втроем – с сыном и внуком. Мой правнук, который учится в США, посвятил мне эссе. Его однокурсники даже не знали о такой стране, как Кыргызстан, а услышав обо мне, подумали, что у нас все такие деятельные, все долгожители. Признаюсь,  что правнук уж очень любит меня.

Мне 97. Раньше казалось, что в 50 лет человек многое видел, многое узнал.

Я ни на что не жалуюсь. Я счастливый человек. Пенсии мне хватает. Единственное, чего не хватает – женской руки. Мне нужна сноха. Девушка, которая угощала бы меня чаем и говорила бы со мной. Внук у меня холостой. Все уговариваю его жениться.

Я член президиума городского совета ветеранов. Самому младшему из нас 80 с чем-то.

Юрий Гич, 89 лет

Моих родителей сюда прислали повышать уровень образования – моя мама была преподавателем, а папа – геологом. Однажды он ушел в горы, да так и не вернулся. Он заболел там, и пока его везли в город, умер. Его похоронили в Бишкеке, но мы с мамой так и не узнали где.

Я родился в Бишкеке, но после смерти отца мы переехали на юг. Оттуда-то меня и призвали в армию. Я был из числа последних призванных, в армию ушел сразу после школы в возрасте 17 лет.

Меня не отправили в бой. Моей задачей было снабжение армии вооружением и иногда провизией. Я был на хорошем счету. Технику я возил и охранял с Калининграда до самой Японии. В Японии я был одну ночь – разгрузил снаряды на станции и назад.

Перевозили снаряды мы ночью, без остановок, из точки А в точку Б. Нас ни разу не подорвали.

 Я был на хорошем счету. Мы воевали с бандеровцами. Они прятались в норах и нападали на поезда, нам приходилось отстреливаться. Однажды мы везли провизию для Красной армии, и бандеровцы на нас напали. Не думали, что мы будем вооружены. Один проник в тамбур, а я там стоял с винтовкой. Он был совсем рядом, стоял спиной ко мне, и я не смог в него выстрелить. Рука дрогнула. Все-таки живой человек. Одно дело отбиваться от толпы, держать оборону, и совсем другое – стрелять в человека в упор.

На фронте я не влюблялся. Даже мысли не было. Мне и 18 не было. Земля горела под ногами.

Однажды я нашел комсомольский билет героя Александра Матросова. Того самого, что бросился на амбразуру, пытаясь спасти товарищей. Посреди билета была дыра. Я бережно хранил его, как реликвию, под своим билетом и никому не говорил о находке, даже старшим по званию. А потом билет исчез, причем так же таинственно, как и нашелся.

Таких молодых, как я, было мало. Было заметно, что ими просто дополняли неполные батальоны.

 Мне доверяли сложные задания. Я переодевался в гражданское, ходил в разведку. В батальоне меня считали самым надежным, ответственным.

Из армии я вернулся только в 1956 году и стал учиться дальше.

Один мой глаз не видит, а второй видит всего на 30%. Это не армейская травма. Это уже здесь произошло – неудачная операция. Хотел избавиться от катаракты, а мне зрачок прожгли. Сказали, что могу пойти и жаловаться. А зачем мне это? Зрения-то не вернешь.

Мы все были как братья. Не важно, русский ты, кыргыз или узбек. Даже слов таких не было. Мы все были защитники родины.

Всем было тяжело. И тем, кто на фронте, и тем, кто в тылу. Но я, считайте, легко отделался. Моя супруга, будучи совсем ребенком, пережила много больше – и регулярные бомбежки, и бандитизм, и смерть друзей и близких. 

Анна Кутанова, 86 лет

Всю блокаду мы пробыли в Ленинграде. Когда начали эвакуировать население, мама сказала, что мы останемся и будь что будет. Папу в армию не взяли по здоровью, и он остался защищать Ленинград. Отстреливался от вражеских самолетов.

Охранять нужно было и землю, и небо, и воду. Нас бомбили отовсюду.

Еще в начале блокады вражеские налетчики подорвали Бадаевские склады с продовольствием. На месте складов осталась лишь подслащенная земля. Мы собирали ее, разводили с водой и пили, как чай.

По всему городу лежали трупы. Убирать их было некому. Все мужчины были на фронте, женщины – на производстве, оставались лишь старики и дети. Со своими друзьями мы организовали отряд тимуровцев и помогали, как могли, нашему городу. В 13 лет я получила свою первую медаль – за оборону Ленинграда.

Есть строки

«В блокадных днях мы так и не узнали,

Меж юностью и детством где черта.

Нам в 43 выдали медали,

И только в 45 – паспорта»

 Первым умер папа. В блокаде первыми всегда умирали дети и мужчины. Пока он был жив и был в обороне Ленинграда, ему выдавали какой-никакой паек. Им варили супы, и он всегда откладывал еду для меня и моей сестры. Отец был очень хорошим человеком, мы его очень любили. Но когда он умер – мы даже не плакали. Никто не плакал, пока не закончилась блокада.

У нас в Ленинграде было больше 30 родственников. Почти все они умерли. Помню, я зашла к своим двоюродным сестрам – им было года по три – четыре. Они были худыми, только кожа да кости, ходили по кругу по кровати, да так и упали замертво при мне.

Мама, сестра, я – на троих мы получали 500 граммов хлеба в день. Нам нужно было как-то разделить все это, чтоб хватило на три приема пищи каждой. Свою порцию я всегда просила нарезать помельче, чтобы казалось, что хлеба много.

Из мужских ремней мы варили супы. Из столярного клея делали холодец. Помню, мама приносила мешками жирный чернозем, и мы делали из него пирожки. Ну как пирожки – лепили комочки, припекали их на буржуйке и ели их.

Ели кошек и собак. Помню, как по Петроградскому мосту из города уходили крысы. Их было так много, что машины не могли проехать. Даже крысам есть было нечего.

Первое время детей подкармливали кефиром, молоком и творогом при больницах. Если продукты оставались на ночь в больнице, крысы отгрызали крышки бутылок, садились на них и хвосты опускали внутрь,  и так кушали. А утром бутылки были пустые наполовину, а то и пустые вовсе.

К весне стало полегче. Появилась трава. Ее даже продавали в магазинах. Мы ели лебеду и мокрицу – хоть эти растения и несъедобны.

Мы жили на четвертом этаже, и каждый раз, когда пролетали самолеты, сбегали вниз. В доме больше никого не было. Все эвакуировались или умерли. За ночь самолеты пролетали над городом и бомбили десятки раз. Ни минуты покоя.

 В каждой квартире были трупы. Ты входил, спрашивал, есть ли кто-то в доме, а потом видел мертвых людей.

Люди умирали на ходу, умирали за станками во время работы.

В минуту умирало пять человек. Трупы хоронили на Пескоревке, в погонный метр укладывали 267 трупов, сама траншея – три метра.

Холод был ужасный. Мы ходили, завернувшись в одеяла.

Ни света, ни электричества, ни канализации. Не было стекол, вместо них – все, что попалось под руки, нагромождение одеял и подушек.

Когда блокаду прорвали – прорвались и эмоции. Всю блокаду мы не смеялись и не плакали, были «безэмоциональны». А в день снятия блокады люди кричали, рыдали на улицах. Мы, наконец, почувствовали себя живыми.

Всю войну в Ленинграде работал театр. Шестакович писал свою симфонию №7 в блокадном Ленинграде. Дописал ее он уже будучи эвакуированным. Он выступал с нею в Москве, Лондоне и других городах, но не в городе, которому ее посвятил. Когда он, наконец, приехал в блокадный город, в театре собрались все оставшиеся жители. Некоторые даже принарядились, как могли, другие пришли в одеялах. Симфония была рассчитана на оркестр из 79 человек, а остались в живых только 15 музыкантов, настолько обессиленных, что они не могли поднять своих инструментов. Музыкантов пришлось искать по фронту. Ради искусства люди не побоялись все вместе собраться в одном месте. Попади туда бомба – погибли бы все.

В школе, играя в спектаклях о дружбе народов, я почему-то играла кыргызку. Наверное, судьба. Уже после войны в Ленинграде познакомилась со своим будущим супругом – кыргызом. Мы учились вместе. После учебы меня, отличницу, сразу направили в Кыргызстан. Странно, что даже не предложили альтернативы. Еще и расхваливали страну. Наверное, это он постарался (улыбается). Мама не хотела сначала отпускать меня сюда, но много лет спустя сама переехала. Ей здесь очень нравилось.

Мой муж был очень хорошим человеком, добрым, заботливым. Когда он заболел, моя мама приехала его выхаживать.

Я закончила финансово-экономический институт имени Вознесенского в Ленинграде, а после направления в Кыргызстан работала сначала ревизором, а потом ушла в финансовый техникум преподавателем. Я работаю всю жизнь. Даже сейчас я глава общества блокадников в Кыргызстане. Нас 30 человек. Мой сын – мой заместитель. Он очень помогает мне в этом деле.

Во время войны было неважно, какой ты национальности, какой у тебя разрез глаз, кто ты. Мы все ели из одной тарелки, пили из одной кружки, а умирая, говорили: «Не сдавайтесь!». Мы должны об этом помнить.

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.